Через два дня Александр очнулся и вспомнил, зачем он живёт и куда послан

привкус пожара в оврагах
высохших губ. о врагах
или молчи - или как о друзьях,
вскользь. в косы сплетённый страх -
тугой жгут на артерию;
прошлое жгут впотьмах.
шею вращает безжалостно
на тысячу градусов
против меня
жуткое слово "если".

Имя тебе - Имя

благослови.
в полёте слови,
обратно, в космос,
кручёным пошли,
орбитальной станцией с ником voyna.
на.
бредень не береди,
дно и так всё в бороздах изнутри.
не было никогда
лезвие так тонко.
так танки только
пашут японским стихом,
если от хиросимы не прикурить.
жуткое слово "если".

веди-веди наждаком по сетчатке;
запах календулы у лихорадки,
до красного меня доведи каления
сведу колени я -
на них написано
Имя Твоё
писано в год
тысяча от...
переход
в спящий режим,
сохранить файл как,
сохранить мир.
сохранить рим.

Имя тебе - Имя
не уходи

( Read more... )

и восклицательный знак как выстрел
глаз смотрит в глаз, точь-в-точь
день, опозоренный ночью, - в ночь
и кто-то кричит внутри

Ты такая взрослая.

оголённый, как провод, он держал её за ручку двери
она забивала в него рассказоиды
легче, чем его кадык, она глотала лишь R
у него не было отчества, фигурировал только какой-то билет на Boeing

его хобби было камлание, её - икебана
истина пряталась где-то ядом, а не жемчужиной
на дне гертрудиной впадины
они условились царапать друг другу на табличках за ужином

в меню были жизнь и путешествия барона Nachhausen'а
она как раз не нашла ключа от своих дверей
с перьями ручек которых ещё никто не здоровался за руку
нет, не парии, просто такой эффект

она не оставила координат - к чему
он всё равно не знал ни долгого, ни широкого
некстати именовал румбы ромбами, какой там Рéмбо, ему
и до Рембó было как брату над Ремом - спустя рукава

строчки его рёбер выпирали покруче неровных стежков стихов
но он принципиально не заедал молчание солодом
сам себе телегромил телеграммы - граммы за граммами в Петергоф
и, когда устал её ждать, написал в дневнике (не себе): "Холодно."

ибис поёт
ибис поёт
и беспокойно
рыбою
дышит

я обвиняю!
неотверстые раны могил - белые пятна на саване жизни
я обвиняю!
неотверстые рты - карусель лихоманки в чертоге речи
филологической сечи
власти капризной
смакует беззвучные лица
я обвиняю!
не от Бреста стрелы летевшие
а, вестимо, от тетивы
я обвиняю!
вёрсты, мхом обплешевевшие между нами,
эрнстом неизвестным сплетённые
в оптоволоконный Бедлам,
неизвестным каким-то там
я обвиняю!
инверсию взглядов и средство мыслить
как прикладные науки
вырастут руки -
тогда поговорим по ушам

лгулгулгулгулгул
эЛГэУ! - рухлядь не по размеру
для рака-отшельника, даже
если он грамотей

я обвиняю...
я обвиняю...
отец Бриарей,
мельницы рук - просто не смазаны были
я обвиняю...
гнёт Эрмитажа:
реинкарнация - та же кража,
даже из камня придётся кого-то выгнать
я обвиняю...
I - you...
u

ибис поёт
ибис поёт
и бездыханно
давится рыбой

У. Б. Йейтс
ОН ПРОСИТ РАЙСКИХ ОДЕЖД

Имей я райских узоров одежды,
Расшитые золотом и серебром,
Тёмные, мрачного неба одежды
С рассвета и сумерек серебром –
Я б постелил их тебе под ноги.
Но у меня, нищего, только мечты
Я постелил их тебе под ноги;
Ступай помягче: под тобою мечты.

Большой.

когда больно - молюсь
когда холодно - плачу
я - груз
неудачи

ревность стада не даёт мне проходу
я делаю вид, что нет вида
но при виде тебя - камень в воду
и тот был бы метче


Указательный.

сверкающая бесполезность арматуры
ничто в сравнении с моим потенциалом
я как мешок из Турина
я гордый Авессалом!


Средний.

моя грубая нежность мечтает
на заре хоронить твои слёзы
изменяясь к полудню, за краем
той эротики, что ближе к эрозии

я читаю ахматову
и не показываю, что меня трогает
меня ещё никто не трогала
со времён утробы матовой


Безымянный.

не пой, если можешь кричать
не слюнявь, если можешь тискать
не читай, если можешь пропеть
но читай, если можешь услышать

вслух! вслух! вслух!
переспи со мной вслух, а не в комнате смеха,
уж поверь, я гораздо милее джоконды,
этой... анаконды принца Конде
а ты и не знал, что ты мой ток?
я готова быть для тебя словно целый цех
роботов-проституток
в долг поверь мне минутку, я сама отсчитаю срок


Мизинец.

Ты когда-нибудь верил, что я стану большим?
Ты ломал для меня тротуар в расчёте
сделать новый, удобней, чтоб я не споткнулся.
Только потом - ты забывал.
Ты пел, что у мамы просто дела,
что она обязательно будет к обеду.
Но ты плохо стряпал, и этот обед
всегда оставался на завтра.
Ты носил меня за ноги, чтобы их
не переехали злые люди.
Вот только сегодня - я заметил:
твои руки поседели от ноши.
Ты когда-нибудь верил, что я стану больше?

Меня читает какая-то книга.
Перепальчивает руки,
переноздривает нос,
переиначивает новости,
перемысливает мозг.
Я притягиваю эту Землю.

кратка кора коричного корана
её не распилить с распрыгу рашпилем
укоренись укаренинись анна
мне вовсе нелегко терять все твои вещи
я каждый лик в толпе меняю на тебя
все вещи суть невещи
все вышеупомянутые суть нижеперемятые - те
кто молит о пощаде и думает о мести
кто смотрит сквозь себя и видит

О странное дело -
в Стране Перепела
жила одна женщина
с болью в ноге.
Она жила скромно,
без шика, безмолвно,
плела и плелась
с болью в ноге.
К ней как-то мужчина
пришёл и ударил,
ударил инфарктом
прямо в висок.
Ударил инфарктом -
она умерла.
О странное дело -
в Стране Перепела
жила одна женщина,
с болью жила.

Анна, Аннушка, Аннинька, Анна, Анита, Аннабель, Алексанна,
где ты?

Где провода твоих волос,
где мякоть диких бёдер,
где языка безумна прыть,
где, где ты притчей во языцех бродишь?

Анна, Анна, сюз-Анна,
мари-Анна и джо-Анна,
выплесни вместе со снами,
вместе с Ван Гога цветами,
вместе с маджонгом, с любовью, с попоной,
вместе с копной нерешённых задач,
вместе с местом, где ты не сидела,
вместе с месяцем, вместе с луною,
вместе с тобою, вместе со мною -
выплесни варево букв:
"Я ПРИТЯГИВАЮ КАКУЮ-ТО ЗЕМЛЮ!"

Анна, Анна, Анна
окутана, скомкана, из саванны
как ужасный Атилла,
как перекати-поле
ты переполола все окатыши моей памяти,
Анна, Анна,
Анна

ктоты
аннаямогбыузнатьтебяпоотпечаткугубнаруке
аннаямогбыуслышатькактыщёлкаешьпальцамисилясьвспомнить
аннаямогбыпроткнутьсебятвоимпальцем
ктоя

Ты аккуратно достаёшь конверт.
Белый, как твоё исподнее.
Ты читаешь аккуратный конверт.
С лицом, белым, как Свет Господень
Ты теряешь белый конверт.
Неаккуратная, как любая родина.
Ты аннишь новый анноконверт
Анная, как любая Анна.

Мечта партизана.
Изомадам донжуана.

Анна, ты, наверное, пушкин.
Только тогда я Герберт Уэллс.
Мы не сходимся ни одним символом,
ты всегда означала момент,
я всегда означал безвременье.
Потому что мне было некогда.
Я всё притягивал и притягивал какую-то Землю.

Анна, ты - очень.
Знала ли ты, когда отрезала мне руки,
что я назову тобой дочь?
Завтра в семь, я буду в белом.
Я, бесконечный Дамокл,
завтра, в семь, буду в белом,
охреневший от пляски созвездий,
переплавляющий кости в лезвия -
чтоб распороть себя изнутри
и завтра в семь прийти в белом,
предложить тебе горящую сердцевину,
накрыть тебе своей шкурой спину,
и уснуть в том огромномалом пространстве
между соском и телом
и семь раз по завтра быть в белом.

Анна, что это.
Анна, хватайся за обрывки моих предложений,
крепче держись за хвосты невесомых иллюзий,
приклей руки к очертаниям тени,
отрывайся от собирательного имени "люди",
мы уйдём навсегда, наша пошлина - наше тело.
Анна. Мне кажется, я притягиваю какую-то Землю.

Какой красивый вагончик,
смотрите, -
в нём ездит бычок и коровка,
он сам - цвета корицы.
Михаль, соберись, мне неловко
за вас, почему вы дрожите,
стоите на месте,
молчите?
Вставайте в колонну, друг дружку возьмите
за руку, пусть не распустятся нити
детства, скрепившие вас в этот час
(вокруг столько маленьких мочек,
столько доверчивых глаз,
столько прощальных веснушек,
столько царапок от кошек,
столько шнурков в стольких ботинках
туго спелёнутых непослушными
пальцами. Танк-тинк, танк-тинк, -
что-то внутри метрономит, - танк-тинк...),
лучше бы
ты, Рут, и ты, Малка,
спели бы сказку про Арика,
про его "Голубую стрелу",
про то, как он сплавал на грампластинке
на остров далёкий Тонуй
и маму нашёл там (танк-тинк, танк-тинк,
всё тревожнее,
всё непреложнее
стучит за виском, скребёт за затылком
что-то с ухмылкой,
слепившее ком
елеслышных танк-тинков).
Адам и Ривка, вы самые старшие,
будьте твёрже, подайте пример;
скоро поезд доедет до станции,
там мы сойдём, дальше рельс нет.
Братьев, сестрёнок стиснув ладошки,
пойдём на ночлег, Ада, Йосеф, Шимон, Ицик.
(Танк-тинк, танк-тинк,
скоро же, скоро же, скоро же,
как мне глядеть им в глаза,
Боже?)
Завтра все пойдут в баню. Рут,
отдашь мне колечко от мамы,
Марек, поможешь сестрёнке, её постригут,
не бойтесь, я буду рядом,
хоть плохо вижу в разбитом пенсне.
Ну - не молчите,
не стойте,
не думайте,
не вспоминайте!
(Танк-тинк, танк-тинк...)
Смотрите, какой красивый вагончик...
Танк-тинк, тинк-танк...
Смотрите...
Меня зовут...
Януш Корчак...

Есть только один смертный грех. Когда по твоей вине плачет женщина.

смуглые пальцы на белом фарфоре
таким движением обычно за подбородок
ласкает петля
никто не узнает никто не услышит
что слышала ты и что узнал я
свечки в глазах и на крошках золота в мочках
чёрная паутина ресниц
запах грядущего ложится под нож
падает как перед похотью Веста - ниц
высунь язык дай взглянуть в твои поры
и не пасть жертвой поездов-скороходов
и не пасть разорвать великану а пядь
земли отобрать у и так неимущего
ждущего
кровососущего
женскими терниями усыпан путь в ад

У каждой вещи есть другая, обратная сторона. Ты смотришь на плоскую фигурку скорпиона, собранную из изумрудов, оправленных в золото, затем обходишь вертикальную витрину, где они виисят, и смотришь с другой стороны, видишь другие изумруды, другое золото, другого скорпиона. Иногда просто нужен разворот на 180° - и ты у цели. Многое можно постичь ещё на плоскости. Но есть вещи - и есть вещи. Те, что не поддаются косному, бескостному, плоскостному анализу.

"Раз - шестьдесят! Раз - шестьдесят!" -
раз шестьдесят прокричал он.
На дыбе прогресса
он тянется медленно,
он рвётся вечно. Месса
звенит монеткой в стакане,
вымаливает подаяние
на отпевание
Хроноса, сторожа Судного дня.
В вихре сказаний он незаметен,
падает молотком Иисуса,
летит стрелой Телля,
бежит со скоростью труса.
В базилике пусто.
Хронос не популярен?
Нет, вот намёк на фантом чьей-то тени.
Лень линзы глаза -
помеха к её распознанию.
Он тих, его нет.
Он старик.
Он тих, его нет.
Он только что с аукциона -
грохотнул по деревяшке:
"Сын моей матери,
сон прорицателя,
шкатулка Пандоры,
Катулл - проданы!" -
грохотнул по деревяшке
и, сгорбившись, уковылял.
Здесь старик обмыл тело,
умастил его запахом смерти,
припудрил зачем-то лицо,
вздохнул - и (не) сдох.
Сколько он жил? Раз шестьдесят.
Хронос сам себя погребает.

за порогом лжи начало сознания
что-то не так с моим циферблатом
который час спрашивает собака
половина тебя половина меня
воздух кроет неверной мастью
лапой из-под полы картечью
мы пришли как суровый мастер
в этой трещине брешь в этом озере течь
у монтеня сидит за пазухой
великан лысой породы
его трогают за суставы-поручни
просят новых коньков и что-нибудь термоядерное
этот город небо без дна
он лежит и мычит механикой
который час спрашиваю собаку
три четверти после тебя отвечает она

"Ближайшее подобие зарождения разума (и в человеческом роде и в особи) мне кажется можно найти в том дивном толчке, когда, глядя на путаницу сучков и листьев, вдруг понимаешь, что дотоле принимаемое тобой за часть этой ряби есть на самом деле птица или насекомое. Для того, чтобы объяснить начальное цветение человеческого рассудка, мне кажется, следует предположить паузу в эволюции природы, животворную минуту лени и неги. Борьба за существование - какой вздор! Проклятие труда и битв ведет человека обратно к кабану. Мы с тобой часто со смехом отмечали маньякальный блеск в глазу у хозяйственной дамы, когда в пищевых и распределительных замыслах она этим стеклянистым взглядом блуждает по моргу мясной. Пролетарии, разъединяйтесь! Старые книги ошибаются, Мир был создан в день отдыха."

"Чередой террас, ступенями, с каждой из которых прыскал яркий кузнечик, сады сошли к морю, причем оливы и олеандры чуть не сбивали друг друга с ног в своем нетерпении увидеть пляж. Там он [сын] стоял на коленках, держа вафельный букет мороженого, и так снят на мерцающем фоне: море превратилось на снимке в бельмо, но в действительности оно было серебристо-голубое, с фиалковыми темнотами там и сям. Были похожие на леденцы зеленые, розовые, синие стеклышки, вылизанные волной, и черные камешки с белой перевязью, и раковинки, распадающиеся на две створки, и кусочки глиняной посуды, еще сохранившие цвет и глазурь: эти осколки он приносил нам для оценки, и, если на них были синие шевроны или клеверный крап иди любые другие блестящие эмблемы, они с легким звоном опускались в игрушечное ведро. Не сомневаюсь, что между этими слегка вогнутыми ивернями майолики был и такой кусочек, на котором узорный бордюр как раз продолжал, как в вырезной картинке, узор кусочка, который я нашел в 1903-ем году на том же берегу, и эти два осколка продолжали узор третьего, который на том же самом Ментонском пляже моя мать нашла в 1685-ом году, и четвертого, найденного ее матерью сто лет тому назад,- и так далее, так что если б можно было собрать всю эту серию глиняных осколков, сложилась бы из них целиком чаша, разбитая итальянским ребенком Бог весть где и когда, но теперь починенная при помощи этих бронзовых скрепок."

Потрясающе. После такого хочется долго аплодировать стоя, со слезами на глазах.

Только слабые руки ложатся под гвозди.
Лишь брик-а-брак не дари Гулливеру.

Гнев, сопрано, воспой, циркуля, вечности сына.
Он не виновен в падении По по длиннотам колодца,
он не специально дарил колье Ленинграду,
он неумышленно сделал женскую грудь женской грудью.

Гелиос в образе римского мученика колесом
плоть обретает в туши Да Винчи. На круге гончарном
вырезан детерминизм человека, вечно невенчанного,
вечного узника тока, замкнувшегося в описаниях войн.

Стоит ступить на маршрут грозного обращения крови,
вычесть одну из двенадцати женщин каждого года,
кольца мишени раздвинуть в длину, добавив одно
измерение -
закружится голова у Антропос, скиснет киплинговское молоко.

Каждый шаг человека переступает новый полярный круг,
каждое шевеленье Шекспира помешивает в котле ведьм.
Новый полёт лишь опишет окружность рядом с точкой отсчёта,
запертым в сфере мышления нет александра.

Дактилоскоп легко развернёт коловращение хироманта,
Так через левые плечи по транспортиру народ за народом
идут. Шагают и шепчут, шепчут: "Странное слово - круг".
И Пастернак позади, страстно, что-то шуршит про метель.

Чёрный квадрат Казимира не есть решение квадратуры,
спираль ДНК, Тай Цзи и нимб тем более не отсюда.
Сфера утробы с ребёнком и чрево Вселенной над лужей глаза -
разница лишь в размерах. Такт ограничен и в рондо.

Арки и души, арены и ноль катятся в Преисподню;
любовь толстяка и тарелка, отверстие дула и охотничий пыл -
всё сплетено не в клубки, а в клубочки лапой седою кошки,
мирно мурчащей для сгорбленной бабушки - мойры на пенсии.

Только слабые руки ложатся под гвозди.
Лишь брик-а-брак не дари Гулливеру.

Недоверие - это способ раздеть зеркала,
зацепиться за форточку смысла,
несуществующим бицепсом подхватить коромысло,
повесив с одной стороны себя, а с другой что-то иное.
Это игра в дешёвых менял. Единицу на нолик.

Тритрепыханные квадриптихи
с экваториальными птице-Птахами -
не что иное, как игра в мальчик-с-пальчика.
Искусство - это вообще способ запомнить.

Суеверные пассы над кресто-ношей -
именно так выглядит травести
в контексте отсутствия отсутствия, в полноте тощей
нулесмысльности.

Только дотронься до пенки в Граале,
только попробуй не нарвать крапивы для свитера,
море утонет в тебе с тактовой
частотой бесконечности с редкими хрипами.

Недоверие - это способ раздеть зеркала,
зацепиться за форточку смысла,
несуществующим бицепсом подхватить коромысло,
повесив с одной стороны себя, а с другой что-то иное.
Это игра в дешёвых менял. Единицу на нолик.